Приметы про фотографии

Примета, у которой есть дата рождения

Фотография как массовое явление появляется во второй половине XIX века.

Значит, ни одна примета о фотографии не может быть старше. Это тот же способ датировки, что применялся к упавшей вилке и к комнатным цветам: предмет ставит границу.

Но интереснее другое. Приметы о фотографии не были придуманы заново — они переехали на новый предмет с более старого, и переезд виден почти целиком.

С чего они переехали

Задолго до фотографии существовал устойчивый круг представлений о том, что изображение человека связано с самим человеком.

Сюда относится всё, что разобрано в статье о разбитом зеркале: отражение как двойник, зеркало как граница, завешивание зеркал в доме покойника. Сюда же — тень, с которой связан отдельный пласт поверий.

Общая идея: у человека есть отделяемое подобие, и то, что происходит с подобием, касается человека.

Фотография попала в эту готовую рамку мгновенно. Она даёт именно отделяемое подобие — причём, в отличие от отражения, постоянное, переносимое и способное пережить оригинала.

Отсюда весь свод. Порвать фотографию живого — повредить подобие. Разбить стекло на портрете — то же, что разбить зеркало. Держать снимки умерших отдельно — не смешивать мёртвое и живое, как не смешивают их ни в одном другом обряде.

Про троих

Самая известная примета: втроём не фотографируются, среднему грозит беда.

Объяснений ей дают несколько, и все они позднейшие. Наиболее прозаическое связано с ранней фотографической техникой: при большой выдержке резкость по плоскости распределялась неравномерно, а средний снимаемый оказывался в особом положении относительно объектива. Насколько эта версия соответствует действительности — неизвестно, документально она не прослежена.

Правдоподобнее общее соображение, не требующее техники. Три — число с устойчивой символической нагрузкой, а середина в русской обрядности вообще место опасное: середина стола, угол, порог, перекрёсток. Средний в тройке занимает позицию между.

Ни одна версия не подтверждена. Честный ответ — происхождение неизвестно.

Посмертная фотография

Здесь стоит сказать то, что сегодня звучит неожиданно.

В XIX — начале XX века фотографировать умерших было нормой. Существовала целая практика посмертной фотографии: покойного снимали в гробу или усаженным, иногда вместе с семьёй.

Причина прозаическая и грустная. Съёмка стоила дорого, и во многих семьях человека при жизни не фотографировали ни разу. Смерть была последней возможностью получить изображение — в том числе детское, при высокой детской смертности.

Практика была распространена в Европе и в России, и странной её не считали. Снимки с похорон встречаются в советских семейных архивах и во второй половине XX века.

Это важно для оценки нынешнего свода: представление, что снимать покойных нельзя, — не древнее. Оно моложе самой практики, которую запрещает.

Так что примета, которую сегодня подают как исконную, скорее всего сложилась в XX веке, когда фотография подешевела, изображений при жизни стало много и посмертный снимок перестал быть необходимостью.

«Кража души»

Про эту формулировку нужно сказать отдельно, потому что она кочует по популярным текстам.

Утверждение обычно звучит так: некие народы отказывались фотографироваться, опасаясь, что снимок украдёт душу.

Факт отказа от съёмки в ряде случаев действительно фиксировался. Но формулировка про кражу души восходит к пересказам путешественников и колониальных наблюдателей, то есть к людям, объяснявшим чужое поведение через собственные представления о «первобытном мышлении».

Причины отказа могли быть какими угодно: недоверие к чужаку с непонятным прибором, религиозные запреты на изображения, нежелание попасть в административные списки.

Так что цитировать это как установленный факт не следует. Формулировка красивая и, по всей вероятности, придумана не теми, кому приписана.

Что осталось живым

Из всего свода в реальном обиходе XXI века уцелели два пункта, и оба — про границу между живыми и мёртвыми:

• не хранить снимки умерших вместе со снимками живых;
• не ставить фотографию живого человека на надгробие или рядом с ним.

Живучесть предсказуема. Это единственные пункты, работающие не как техника безопасности, а как обозначение порядка — того самого, который русская обрядность защищает во всём, от подметания в сторону порога до завешивания зеркал.

Остальное — про троих, про спящих, про порванные снимки — держится слабо и чаще всего вспоминается уже как курьёз.