Присушка: любовный заговор в записях

Что это

Любовный заговор, направленный на то, чтобы вызвать привязанность определённого человека.

Термин зафиксирован в этнографических записях XIX века и в более ранних документах.

Тексты присушек составляют значительный раздел в сводах русских заговоров, включая «Великорусские заклинания» Л. Н. Майкова.

Это не редкость и не экзотика: жанр массовый, записей много.

Название говорит о механизме

Слово буквально описывает, что должно произойти.

Сушить. Устойчивые образы присушки — огонь и печь: жечь, палить, сушить сердце.

Речь не о нежности. Речь о том, чтобы человек иссох от тоски и потому пришёл.

Это стоит понимать прямо: присушка описывает не любовь, а мучение, которое должно погнать объект к говорящему.

Тоска как действующее лицо

Особенность жанра, заметная сразу.

Тоска и сухота выступают самостоятельными действующими силами.

В текстах встречается двенадцать (или иное число) «сестёр-тоск» — по тому же образцу, что сёстры-трясавицы в лихорадочных заговорах: болезнь или чувство представлены как персонажи, которых посылают.

Устройство удобное. Говорящий не действует на человека сам — он отправляет к нему тоску, а та уже делает работу.

Через посредника

Значительная часть присушек обращена не к человеку, а к посреднику: огню, заре, ветру, тоске — которые должны воздействовать на объект.

Обращение к заре — общий приём русского заговора, разобранный отдельно. Ветер как переносчик тоже узнаваем: он несёт слово туда, куда говорящему не дойти.

Структура при этом обычная: зачин с выходом и движением к особому месту, обращение к силе, изложение желаемого, закрепка. Присушка построена ровно так же, как лечебный заговор, — меняется адресат, а не конструкция.

Проводник

Присушки применялись с предметом-проводником: питьём, едой, следом, волосом, вещью, поясом.

Логика связи здесь та же, что во всей заговорной практике: часть замещает целое, а прикосновение оставляет связь.

Практическая сторона: питьё и еда означают, что присушку давали внутрь. Что именно при этом подмешивали, записи иногда сообщают, и не всегда это безобидно.

Дела о колдовстве

Здесь сюжет перестаёт быть этнографическим.

В делах о колдовстве XVII века любовные заговоры фигурируют наряду с наведением порчи.

И решающее: хранение записанного текста само по себе служило основанием для обвинения.

То есть присушка была не забавой, а уликой. Найденная в сундуке тетрадка могла стоить владельцу свободы, а иногда и больше.

Об общем устройстве этих дел — в отдельной статье; здесь важно, что любовная магия проходила по тому же разряду, что и вредоносная. Различия, привычного нам («приворот — это ведь не порча»), закон и молва не делали.

Опасно для обеих сторон

Народные представления связывали с присушкой опасность и для того, на кого она направлена, и для того, кто её применяет.

Второе примечательно.

Присушенный, по записям, чахнет и теряет волю — на что и рассчитано. Но и применивший рискует: считалось, что тоска возвращается, что дело «отзовётся», что снять присушку труднее, чем навести.

Отсюда и существование обратного жанра — отсушки, — и обращение за ней к тем же людям.

Что здесь непроверяемо

Действенность — очевидным образом.

Возраст конкретных текстов: записи относятся преимущественно к XIX веку, отдельные — к XVII. Всё, что говорится о дохристианской древности присушки, построено на позднем материале.

Единой общерусской формулы не существовало: тексты значительно различаются по регионам. Приводимая где-либо «настоящая присушка» — запись из одного места, а не канон.